Читать книгу - "История римских императоров от Августа до Константина. Том 8. Кризис III века - Жан-Батист Кревье"

Смерть Аврелиана повлекла за собой событие, единственное в своем роде в истории, а именно – состязание в взаимной почтительности между армиями и сенатом, которые поочередно отказывались от избрания главы империи; и как следствие – междуцарствие длиной более шести месяцев, не омраченное ни малейшим признаком раздоров.

Ничто у римлян не было менее четко определено, чем все, что касалось выбора императора. Сенат и военные имели по этому важному вопросу противоположные права и притязания, причем ни один закон, ни один устоявшийся обычай не устанавливал границ между этими двумя властями. Требовалось вмешательство авторитета сената. Иногда, как при избрании Максима и Бальбина, это собрание задавало тон, решало как верховная инстанция, а солдаты лишь формально выражали согласие. Но обычно сенат обладал лишь правом утверждения. Солдаты называли имя; избранный император вступал во владение де-факто, а чтобы обрести титул, основанный не только на силе, обращался к сенату, который давал утверждение, которое не мог и не смел отказать. Именно такое положение дел существовало, когда Аврелиан был убит.

Было вполне естественно, что войска ревностно охраняли столь важное право; и тем не менее затруднения с выбором, интриги, которые, по-видимому, вели убийцы императора, чтобы поставить на его место кого-то из своих, и твердая решимость солдат не допустить этого, побудили их отказаться от своих притязаний и передать дело на рассмотрение сената. В письме, написанном от их имени к этому первому собранию республики, они просили выбрать из своих членов того, кто покажется наиболее достойным верховного звания.

Подобное великодушие со стороны армии поистине удивительно. Сенат, со своей стороны, воспринял это как вызов. После того как было зачитано письмо, краткое содержание которого я только что привел, Клавдий Тацит, выступавший первым (и который, как показали дальнейшие события, имел больше прав, чем кто-либо другой, рассчитывать на избрание, если бы дело решалось голосами собрания), начал свою речь блистательной похвалой Аврелиану: он предложил воздать ему божеские почести. Что же касается выбора преемника, то он высказался за то, чтобы передать это решение армии, ибо в противном случае, сказал он, это подвергнет выборщиков зависти, а того, на кого падет выбор, – величайшим опасностям. Это мнение было принято. Сенат не поддался соблазну возродить свои утраченные права и вернуть себе прежнее величие. По решению собрания, армия оставалась полновластной в выборе императора.

Этот род чуда повторился до трех раз: пока сенат и войска оспаривали друг у друга славу умеренности, обменивались посланиями, совещались и ждали ответа друг от друга, прошло шесть месяцев, и империя оставалась без главы. И что еще более достойно восхищения – в этот промежуток времени царило полное спокойствие. Те, кто занимал должности, оставались на своих местах и исполняли свои обязанности, за исключением того, что сенат назначил Фалькония проконсулом Азии вместо Аврелия Фуска, чей срок, по-видимому, истек или который сам просил отставки. Не появилось ни одного тирана, ни одного узурпатора, тогда как мы видели и еще увидим, как они возникают при величайших и лучших государях. Авторитет сената, народа и армии удерживал всех в повиновении. Члены и подданные республики не боялись императора, поскольку его не было; но, что гораздо важнее, они боялись и уважали самих себя.

Наконец, 25 сентября, когда сенат собрался после последнего ответа армии, которая по-прежнему отказывалась от решения, консул Веллий Корнифиций Гордиан заявил, что необходимо положить конец неопределенности и что обстоятельства не позволяют более медлить. Что варвары вторглись в Галлию, опустошили сельские области и взяли приступом города. Что неизвестно, не устанут ли войска, расквартированные в разных провинциях империи, от ожидания и не примут ли какого-либо решения, угрожающего общественному спокойствию. «Итак, – заключил он, – решайтесь, отцы-сенаторы, избирайте императора. Или армия признает того, кого вы изберете, или, если она будет недовольна, назовет другого». Эти последние слова консульской речи кажутся мне примечательными: они показывают, насколько сенат зависел от армии даже в осуществлении права, которое она ему предоставляла.

Клавдий Тацит, о котором я уже говорил, присутствовал. С тех пор как вопрос о выборах повис в воздухе и занимал умы не только в публичных дебатах, но и в частных беседах, многие обратили на него взоры; и этот мудрый сенатор, встревоженный опасностью, которая другим показалась бы лестной надеждой, удалился в загородный дом в Кампании, где и пребывал в покое два месяца. Тем не менее его уговорили вернуться в Рим и присутствовать на заседании сената, о котором я рассказываю. Это был почтенный старец, хотя мне трудно поверить, основываясь на свидетельстве Зонары, что ему было семьдесят пять лет – возраст, безусловно, слишком преклонный для столь тяжкого ученичества, как правление государством. Но его звание бывшего консула и первого выступающего в сенате доказывает, что он достиг зрелости. Ум его был украшен и облагорожен литературой, к которой он считал себя обязанным прилежать уже по самому имени, которое носил, и по чести числить среди своих предков историка Тацита; ибо он приписывал себе эту славу, хотя сходство имен не является для нас достаточным доказательством. Нравы его были кротки, характер – степенный, умеренный, чуждый тщеславия и честолюбия, любивший благородную простоту. Это был мудрец, но, возможно, более способный давать добрые советы императору, чем самому исполнять императорские обязанности.

Когда консул закончил говорить, Тацит уже собирался высказать свое мнение; но ему не дали времени, и со всех сторон раздались голоса, осыпавшие его похвалами и предлагавшие ему титул Августа. Эти приветствия длились долго; и Тацит, дождавшись их окончания, взял слово – не для того, чтобы с радостью принять столь высокое предложение, а чтобы изложить и обосновать причины отказа. Он заметил, что было бы не совсем уместно заменять такого воинственного принцепса, как Аврелиан, стариком, неспособным ни к каким военным упражнениям. Что солдаты, возможно, не одобрят такой выбор. «Поберегитесь, – сказал он, – как бы ваш поступок не противоречил нашим благим намерениям для республики, и как бы вы не поставили меня самого в положение, когда плодом ваших голосов для меня станут лишь трагические несчастья, которых мое счастье до сих пор позволяло мне избегать».

Говорят также, что Тацит предложил кандидатуру Проба, и этим он лучше всего подтвердил искренность своего отказа. Ибо Проб был для него грозным соперником и мог легко перевесить чашу весов: ведь при такой же чистой добродетели он, возможно, обладал более возвышенным умом, а также несомненным преимуществом – крепостью возраста и силой тела, способной вынести все тяготы верховного командования.

Но сенаторы не обратили на это внимания. Очарованные скромностью Тацита и воодушевленные его сопротивлением, они были заняты лишь мыслью опровергнуть главный довод, на который он опирался. Они заявили ему громкими возгласами, что выбирают не солдата, а императора. Они напомнили ему слова Севера: «Приказывает голова, а не ноги». «Нам нужна ваша душа, – говорили они, – а не ваше тело. И кто может править лучше, чем тот, чьи знания, приобретенные учением, направляются мудростью, которую дает преклонный возраст?»

После этих возгласов перешли к голосованию, обсуждение прошло по порядку, и все, высказываясь по очереди, подтвердили желание, которое до этого выражали несколько беспорядочно. Один из старейших консуляров, Метий Фальконий Никомах, завершил обсуждение пространной речью, в которой доказывал мудрость выбора, сделанного сенатом. «Мы избрали, – сказал он, – императора в преклонных годах, который будет считать себя отцом всех, подчиненных его власти. Нам нечего бояться с его стороны ни одного необдуманного поступка, ничего опрометчивого, ничего жестокого. Все в нем будет серьезно, исполнено достоинства – словом, таким, каким сама республика предписала бы, если бы могла воплотиться в одном человеке. Ибо он знает, какое поведение желал видеть у принцепсов, под властью которых жил, и не может предложить в себе иной образец, кроме того, по которому хотел бы, чтобы правились его